Мать в вечных домашних стирках, уборках, заботах о том, чем всех накормить. На Тимку не обращала никакого внимания. Родился он ненужным последышем. Она не раз пыталась вытравить плод, но ничего не получалось. Так третьим лишним и появился малыш на свет.

Бросит его, бывало, на половик, сунет кусок хлеба или картошку, замкнет в доме и уйдет на работу. Придет в обед, а он ползает по полу без штанов весь синий от холода. Старшие - кто на работе, кто в школе. Только после обеда он мог попасть к кому-то на руки. Да и то ненадолго: сестре хочется на гулющки, а брату -семикласснику - к друзьям.

Как только Тимка научился ходить, он мог самостоятельно дотянуться до герани на подоконнике и оторвать цветочек «для мамы». За что мама лупила его как Сидорова козла ремнем ли, хворостиной, - что попадалось под руки. Тимка забивался в угол и рыдал до хрипоты, пока сестра или брат не вызволяли его, жалея. Старшие дети высказывали матери упреки.

- Ниче, - парировала она, - два не будет. Зато запомнит, што ето делать нельзя.

Тимка имел доброе сердце и, если что делал, то не со зла. Когда пошел в школу, стал понимать, что в мире много несправедливого и гадкого. Ему было жаль матери. Она вечно бранилась: «Замучили вы меня и присесть-то некавды. То свари им, то заштопай, то беги на работу, - не жисть, а сплошны мученья. Да ишо дети непутевы, хоть бы кака от них помаш. Один этат чё стоит! Ни туды влезет, так суды! Как придет из школы, бросит книшки и - гаять на весь день. Воздухом чё ли питацца?

Мальчишки строили на горе «дом». Гора - посреди села. Люди облюбовали себе это место для жительства. Горный хребет далеко-далеко, а эта, невысокая, как специально тут встала. Строения вокруг неё полукругом. Взбираешься на верх, а оттуда открывается такой вид, аж дыхание перехватывает!

На самой горе огромные камни - валуны, а по склонам с трех сторон - сплошной лес. Требовалось немало усилий, чтобы по тропке вскарабкаться на самую верхотуру. Не идешь, ползешь, почти целый час. Здесь, среди каменных нагромождений, развернулась «великая стройка». Мальчишки передвигали камни. Небольшие - годились для

стен. Крышу сооружали из кусков шифера, рубероида. Человек пять свободно разместилось в этом сооружении.

Как только заканчивались уроки, дружная команда пятиклашек хватала дома что-либо из еды, нужные предметы быта и поднимались на гору. Родители искали их по деревне, но найти не могли. Целый месяц ребята, как рабы Египта, достраивали свой «храм». В нем тепло, уютно. Лежанка и стол. Вместо стульев камни. Здесь обедали, даже умудрялись уроки выполнять. Рассказывали разные истории, играли.

Каждый раз изобретали новые забавы. С горы спускались на противоположную сторону, к реке. Там строили из песка замки, мастерили запруду, купались на мелководье. Рыбу удочкой ловить было нельзя, то быстрым течением крючок с леской моментально сносило, то крючок цеплялся за водоросли. Рыбачить уходили чуть дальше, на спокойное озеро, где караси клевали на хлеб. Ловили и жарили тут же. Жизнь им казалась интересной, со смыслом. Через полтора месяца самостоятельного робинзонства случилось несчастье. Когда «отшельники» в очередной раз поднялись на гору, увидели ужасающую картину: всё, что было аккуратно уложено и ухожено, разрушено. Разное тряпье валялось на склоне горы. На когда-то чистеньком полу, посыпанном желтым песочком, сплошное месиво измельченных камнями сухих веток. Ровная дорожка, выстланная галькой, по которой друзья ходили босиком, превратилась в груду камней, перемешанных с землей и прошлогодней хвоей. Увидев разгромленное кем-то, пятеро «строителей» в оцепенении встали полукругом со слезами на глазах.

Один сказал: «Сволочи!»

Другой: «Варвары!»

Третий: «Фашисты!»

Не стали собирать ни кружки, ни чашки, ни игры, которые бережно складывали в специальный уголок - ничего. Потихоньку спустились с горы, чтобы навсегда забыть сюда дорогу. Кто это сделал? Родители? (Кто-то проговорился или похвастатся). Об этом так и не узнали.

Грозное изваяние матери Тимка заметил издали. Она стояла на дороге, широко расставив ноги, уперев руки в бедра.

Грустный и подавленный, он брел, еле передвигая ноги. Вид матери его не испугал, он не свернул с дороги, не убежал, как делал это всегда. Шел прямо, думая, будь что будет. Теперь ему было все равно.

- Ну чё, паразит, набегался! - она больно ухватила его за ухо и поволокла в дом. - Я тте покажу чичас!

Тимка ойкнул. Мать в остервенении трепала его из стороны в

сторону.

- Скотина ты, безрогая! Сколько дел дома, а он шляется! Я тте, стервецу так задам, што на век запомнишь!!

Она схватила какую-то палку, отпустив надорванное окровавленное ухо. Хлестала сына по плечам, ногам, голове, куда попало. Одной рукой удерживала его за пиджак.

- Мама! - кричал Тимка - ты убьешь меня!

Ему было нестерпимо больно, но он никогда не выказывал слезы.

- Убью, гада, убью! Бездельник! Паразит!

Тимка рванул, что было сил и побежал. Он бежал, будто от собаки. Мать не погналась за ним. Она бросила вслед палку, которая оказалась в тимкиных ногах. Мальчик упал, споткнувшись, быстро вскочил и снова побежал. Куда? Он не знал. Видел только спасительную стену леса. Ветки хлестали по рукам, лицу, изорванному пиджаку. Но это были не те беспощадные, жестокие материнские удары палкой. Бежал долго, потом шёл и плакал, плакал. Вышел к калтусу, упал на мягкий мох. Его бил озноб. Он не знал, что ему делать. Решил, что домой не пойдет.

Распевали на ветках птахи, нежили лучи заходящего солнца. Природа кому-то радовалась, но не ему, хотя он так любил бродить по лесу, слушать птиц, удивляться цветам, речке, рыбешкам, убегающим от его тени. Сегодня этот мир отвернулся от него, помрачнел, стал чужим. Он долго лежал пока не заснул. Проснулся от того, что стало холодно. Сначала не понял, где он и как здесь очутился?

- Сон? - подумал.

Темно и зябко. Сильно ноет ухо, которое стало тяжелым.

- Нет! - яснее заработали мысли - Это вечер. Редкий лес. Луна запуталась меж стволов деревьев. Вверху небо и звездочки, как новогодние украшения. Наконец осознал, что с ним произошло. Холодно. Стал дергать сухой мох и собирать в кучу. Выломал ветки в середине кустарника, обложил со всех сторон мхом, выстелил лежбище, влез внутрь, заделав вход, нагрелся и снова заснул. Спал до той поры, пока не разморила жара. Солнце поднялось высоко, оно нагрело мох и в его укромном убежище стало душно.

Мальчик поднялся во весь рост, разбросав ветки и мох. Лес жил своей жизнью. Пересвист, перестукивание, гомон. Опять ощутил

нытьё под мочкой уха. Потрогал рукой. Ухо отвисло как у слона, набухло. Сосало внутри. Хотелось есть. Вошел в голубичник, полакомился. Обида ушла куда-то глубоко-глубоко и лишь тонюсеньким писком время от времени напоминала о вчерашнем реже и реже.

- Мама, а где Тимка? Все из школы давно пришли,- спросила сестра. - Уже вечер. Пора ужинать да спать ложиться. Куда он запропастился?

Мать заплакала: «Я его, гада, отмутузила».

- За что?

- Вишь, дом себе устроили на горе. Думала, где он, где? А оне «курятник» с дружками соорудили и гаяли там. Наш дом иму стал, вишь, ли, чужим.

- Знаю, как ты можешь «мутузить», - упрекнула дочь. И откуда у тебя столько зла? Ты мне однажды все волосы выдергала за то, что полбутылки Томкиного молока выпила, когда несла от соседей.

- Тоже вспомнила. Все против матери, все.

- Дык в лес убежал, подлючонок, - уже мягким тоном говорила мать.

- В лес? Вряд ли там найдешь? Как бы чего не сотворил с собой? Била-то сильно? - спросила дочь.

- Сильно, - ответила мать. - Чуть ухо не оторвала.

- И что у тебя за ярость к собственному сыну. Еще последышем зовешь? Маленьких любят, а ты ненавидишь. За что? Жаль мне его. Пойду поищу.

Стемнело, и сестра взяла с собой фонарик, боялась далеко углубляться. Кричала, звала. Вернулась ни с чем. Вся семья надеялась, что Тимка вернется. Ночью вставали, спрашивали у матери, которая не спала, плакала всю ночь, говорила, что она всю жизнь несчастна, жила в бедноте и нелюбви.

С рассвета стала ходить по дворам (может, у друзей ночевал). Ни у кого его не было.

Пошли искать по лесу, определив каждому свой путь. Голос у сестры осип от крика, и она шла и шла машинально, наугад.

Тимка сам вышел к сестре.

- Братик ты мой, маленький, миленький! - запричитала сестра, стиснув брата в объятиях. Да что ж это мать-то с тобой сделала, родненький ты мой?

Она целовала и обнимала братишку. На лице, руках, ногах Тимки синели полосы, малиновое ухо висло баклажаном. Сестра сдернула с головы косынку, смочила в болотной воде, приложила сначала к одному кровоподтеку, потом к другому. Перевязала через голову поврежденное ухо, утешая, повела домой.

- Я Тимофея забираю с собой в город! - объявила дочь матери. -Будет учиться у меня. Хватит тебе издеваться над ребенком! Там закончит свой пятый.

И увезла. Записала Тимофея в кружок «Умелые руки», где он научился вышивать.

К Первомаю Тимофей вышил сестре болгарским крестом розу. Сестра похвалила его. Для матери он готовил особый подарок, который скрывал ото всех. Трудился вечерами, когда уставшая сестра, придя с работы, падала в кровать как «убитая». Тимка любил читать и учить уроки при полной тишине. Лишь бы ему никто не мешал. Тогда в голове роились мысли. То хотел быть героем, чтобы люди говорили о нём добрые слова, то ученым, чтобы совершить открытие. Фантазии одна интереснее и краше другой. Целых два месяца он крутил в руках пяльца и сотни раз накалывал иголкой пальцы.

На три праздничных дня с сестрой поехали в деревню. Мать, было, бросилась обнимать сына, но он отстранился, только сказал «здравствуйте!».

Дочь показала матери дневник Тимофея. В табеле успеваемости за третью четверть только одна «тройка» по арифметике. Особые успехи выказывал по русскому языку и литературе. В начальных классах он имел сплошные «трояки». Тимофей заметно подрос, вытянулся, изменился. Белая стриженая голова и торчащие в стороны уши напоминали героя из какого-то мультика. Перед матерью не её сын - серьёзен, чист, опрятен, что вызвало в душе матери немалый восторг.

- А это тебе, мама, мой подарок, - произнес Тимофей. Из газетной бумаги вынул две белые тряпочки, расшитые решилье. Это был ажурный воротничок и такого же фасона два нарукавника для платья с длинными рукавами.

- Ты ето сам, чё ли?

- А кто же? - ответил скромно.

Он в кружок ходит, там и научился, - подтвердила сестра. - А мне какую розу вышил! Загляденье! Умеет и русским крестом вышивать и болгарским, стебельком и гладью. Долго скрывал, тебе подарок готовил сюрпризом. Сам придумал рисунок. Вышил цветочки, вырезал где надо.

- Красатишша-то, кака! - изумилась мать.

- И енто мине? - недоумевала она в растерянности.

- Тебе, мама!

Она не сдержалась от избытка чувств, погладила сына по шелковой головушке, заплакала.

- А я то думала, ты у меня никчемный. Бурьян. Гляди какой стал! Мой ли последыш?

Только теперь Тимка позволил матери обнять его.

Мать долго держала голову сына в объятиях, потом повернула к себе его лицо, внимательно посмотрела в глаза и впервые за долгую Тимкину жизнь стала целовать глаза, лоб, нос, обливаясь слезами.

Это были слезы раскаяния, и бессилия, отступнические.

По розовым бугоркам Тимкиных щек к пересохшим губам устремились два ручейка. Впервые за детскую его жизнь.