Содержание материала

В романе «Курай» повествуется о переломных моментах в истории кубанской станицы. События разворачиваются не только в пределах одной местности, но также в Петербурге, Краснодаре, Калининграде, «Капустином Яру» и в других местах.

Сюжет романа основывается на судьбе трех поколений Радиных.

Я - курая,

Тростник певучий,

Красотою не поражаю,..

Пышной роскоши не знаю.

Жизнь меня срезает грубо

И наносит сердцу раны,

Я не плачу, не страдаю-

Я пою, хоть это странно.

Зульфия Ханнанова

Глава 1

Прощание с Петербургом

Петербург суров и сер. Осенние ветра гонят воды Финского залива в Неву, поднимаясь под ординар.

- Пока нет такого напора воды, иначе на те ступеньки не прыгнешь, - думалось Паше Тихоновой, гордой, но благонравной казачке, пышногрудой и розовощекой. Паша - выпускница Института благородных девиц завтра покидает этот город, полный грусти и тоски.

- Как жаль, что вы оставляете нас,- вздохнула фрейлина Дашкова.

За годы учебы она привыкла к независимому нраву Паши. Дашкову подкупало в подруге все: манера выражать мысли четко и лаконично, рассудительно принимать решения. В спорах Паша брала верх, приводя веские доводы. Тогда её карие глаза блестели, становились холодными, их побаивались.

- Куда ж вы теперь? - спросила фрейлина.

- К себе в кубанскую станицу. Знаешь, какая у нас станица. По ней бежит красивая речка, раньше называлась Феофанией. По утрам раздается звон храмовых колоколов, он течет вдоль речки, растворяясь в клубах тумана, будто там сидит кто-то и вторит: «Бом! Бом-м-м!...»

Как только Паша касалась станицы, то могла рассказывать о ней бесконечно. Неповторимость и безбрежность степи, ароматы трав.

- А курай у нас вырастает плотной стеной.

- Обязательно приеду, и тогда вы мне покажете свои степи неоглядные. Какая там, говоришь, трава?

- Курай.

- Какое-то слово непонятное, нерусское.

- По- научному - реброплодник уральский. Почему уральским назвали, этого Паша не знала и лишь пожала плечами,- Странно? Все кубанские степи им заполонены. Стебель толстый, прямой, на самом верху словно зонтики, так он цветет. У нас его с осени заготавливают, а зимой топят печи вместо дров. Мы, детвора, любили в нем играть в прятки. Были случаи, когда маленькие дети пропадали в этих зарослях. Такой густой.

- Нет, - отрезала Дашкова, - уж в этот курай меня не води.

- Что вы, милая, - успокоила её Паша, - башкиры научились делать из него музыкальный инструмент. И как красиво играют на этих дудочках с дырочками! Заслушаешься!

- Давайте, поедемте к нам в гости, - неожиданно предложила Паша, - сейчас у нас столько фруктов, овощей…

- Это невозможно, - отвергла приглашение Дашкова. - Приближенным императорского двора не позволено отлучаться без его Высочайшего благоволения. Бог даст, свидимся когда-нибудь… Вас, провинциалок, в нашем институте человек пять-шесть. Одна из Симбирской губернии, другая - из Иркутской, вы вот с Кубани. Видать, заслуги вашего отца велики?

- Я дочь куренного атамана. А вы знаете, казаки - верные стражи царского двора уже более ста лет.

- Да, ваши казаки не только красавцы, но и храбрые воины. Екатерина Великая не зря им жаловала особую Грамоту.

Незаметно девушки дошли до великолепного здания бежевого цвета с колоннами.

- А это, - Дашкова выбросила вперед свою беленькую ручку в перчатке с рюшами, - Российская Академия наук. Здесь моя бабушка Екатерина Романовна являлась Президентом Академии .

Паша вопросительно вздернула брови.

- Да, да, Пашенька. У меня хранится книга, подписанная для нее лично Вальтером. Правда, я не дочитала её до конца. Надо получше знать французский. Говорят, знание - сила, а владение знанием - власть.

Глава 2

Медицинский фельдшер

В деревянной Тихоновской церквушке, что находилась на взгорье, примыкавшей к кладбищу, ежедневно шли отпевания. Гробы и гробики. Их не успевали сколачивать. Атаман Липатинов за голову хватался: то холера, то чахотка, то коклюш, то оспа. Сплошной мор.

- Вот что, казаче, - начал он свою речь. - Наш околоточный Розенфельд, да какой он наш, - немец, кацап, ни хрена не мыслит в доктурстве. Нужон человек большого ума и знаний, чтобы справиться с болящими. Два года назад мы на Правлении рассматривали просьбу иногороднего купца Якова Гавриловича Радина. Помните?

- Как не помнить, он ныне в станице ведет обширную деятельность, - в разнобой раздались голоса с мест. Некоторые папахи в знак согласия качнулись в сторону атамана.

- Так вот, Якову-то Гавриловичу мы тогда выделили землицу близ железной дороги, самую удобную для торговли. Теперь магазин мануфактурный, скобяной - лучшие в округе. Сумел наладить черепичное дело. Выпускает черепицу с клеймом станицы. Ить какая наша гордость! Его имя известно в Екатеринодаре, Ростове. Успешный мужик…

Атаман Липатинов - рыжеволосый с отливом меди, с яркокрасной кудрявой бородой, будто на ночь укладывали её на букли, имел особенность подносить суть не сразу, а подходить к делу издали, не спеша.

- Как-то Яков Гаврилыч поведал мне о своем младшем братце. Мол, брат мой, полковой фельдшер и достиг больших знаниев. А я иму и намекни: сообчи - тко братцу своиму, штоб суды переезжал, а мы ему помогнём. Иван Гаврилович откликнулся на просьбу Якова Гавриловича и ныне пожаловал к нам. Проходь, Иван Гаврилыч, покажись.

Энергичный молодой человек, на вид ничем непримечательный, резво вошел в раскрытую настежь дверь, остановился у стола, произнес:

- Здравия желаю, господа!

- Здоровеньки булы! - прозвучало в ответ нестройное приветствие. Двенадцать пар изучающих и оценивающих взглядов впились в паренька. Белая рубашка, темно-коричневая жилетка, крупный узел широкого галстука подчеркивали в нем отличный вкус и опрятность. Пробивались усики и щетинилась бородка, словно еле заметная дорожка.

Рядом с дубом – атаманом могучего телосложения доктор Радин казался ветлой.

Ни двум доверенным помощникам атамана, ни трем судьям, ни писарю, - никому он не понравился - «птенец, да и только».

Липатинов уловил неприятие своих помощников, решил пресечь.

- Семен Кондратович, - обратился он к писарю, - для субординации (он специально вставил в этом месте не совсем понятное ему словцо) зачитайте-ка это. Липатинов ткнул пальцем в лежащую на столе бумагу.

Секретарь медленно встал, высоко поднял гербовый лист голубого цвета с тиснеными буквами .

АТТЕСТАТ

- Дан сей аттестат медицинскому фельдшеру 9-го гренадерского Сибирского полка Ивану Радину въ томъ, что онъ Радинъ во время службы находился въ палатахъ внутреннихъ и наружныхъ болезней, а также велъ санитарную отчетность при лазарете 9-го гренадерского Сибирского полка при чемъ поведения былъ отличнаго и служебныя обязянности исполнял отлично, вообще фельдшеръ былъ прекрасный во всехъ отношенияхъ.

Въ чемъ подписью съ приложением казенной печати удостоверяю -

Гор. Владимиръ Декабря 30 дня 1892 г.

Старший врачъ полка

Коллежский советник Новиков.

 

Лист плотной глянцевой бумаги повлиял на членов Правления. Иван Радин, приободренный, выпрямился, и его худенькая фигура немного качнулась. Со стороны казалось, что фельдшер расстроен, но он слышал перешептывание и отдельные фразы: «А парень-то… видать, ученый… Достойный… Любо »

- Выношу на ваше согласие, - продолжал атаман, - о зачислении господина Радина на жалованье из общественной казны в размере…(он немного повременил, как бы взвешивая целковые) восемнадцать рублев в месяц, - Одобрям?

- Одобрям, одобрям! - одновременно раздалось несколько голосов, не таких уверенных, но и не отрицающих.

- Ну и славно, на том и порешили, - подытожил атаман.

- Семен Кондратьевич, все ли записал?

- Как жить, Петр Игнатьич, истинно дословно!

Липатинов поставил размашистую подпись под написанным, откинул полу черкески, раздвинул по шнурку кожаный кисет, достал бронзовую печать, шлепнул в ваксу, потом расписался, приговаривая: «Посему порешили в согласии…»

Глава 3

Встреча

Река катила свои воды туда, за изгиб, теряясь в камышовых зарослях и вновь выныривала то тут, то там, золотыми бесформенными бликами, нежась в солнечных лучах.

У Тихоновых большое хозяйство. С утра отец уехал на пасеку, Паша быстро управилась по дому, и мать разрешила ей погулять. Романтичная девушка надела легкое цветастое платьице и, перейдя по деревянному мосту, поспешила по узкой тропинке, бегущей вдоль реки. Она быстро вскарабкалась на Поташную гору. Это было её любимое место. Эта горка –не природная. Она создана лет девяносто назад из отходов промышленного производства. С детских лет приходила она сюда, садилась на самом высоком месте, и, уперев кулачки в щеки, мечтала о будущем. Когда умерла бабушка, у гроба не проронила ни слезинки. Пришла на Поташ, глядела на яркую зарю и плакала, плакала, пока не вылила в речку всю горечь утраты. Вернулась с горы и больше не подошла к гробу, распрощавшись с любимым человеком там, на горе, не показав другим то, что внутри.

Гордая, сильная, волевая натура умела владеть чувствами. Вот и теперь она здесь любуется разливами реки, слушает лягушачьи серенады. Её взгляд гуляет далеко за рекой, где поля ее отца : пшеничные, подсолнуховые, кукурузные, овсовые, а далее - степь, изнывающая от жары уходящего лета.

Внизу, под горой, с пологого берега ребятишки разбегаются и шлепаются в теплую воду, словно подростки-лысухи, но уже вставшие на крыло.

- Ну, огольцы, всю рыбу распугали. Худенький паренек, которому чуть более двадцати, незлобно бранит детвору, убирая с борта удилище, боясь, чтобы оно не упало в воду.

Паша только теперь заметила рыбака, который метрах в пятнадцати удил с лодки. Он еле просматривался из-за камышей.

- А ты, дядя, плыви вон туды, к чакану, чичас рыба тама, в тенёчке, - примирительно посоветовал старший, и гурьба поплыла к берегу.

- Какая уж рыбалка, - выдохнул он, - пора в лазарет. Розенфельд, поди, икру мечет. Сказал на часок, да и то кулем вышло. И он начал грести к берегу.

Девушку, сидящую на горе, приметил сразу. Внутри обожгло: «Она видела неудавшуюся мою рыбалку!»

- Ну что, много наловил? - хохотнула в кулачок девушка, сбежавшая с откоса и ухватившаяся за уключину, помогая вытянуть плоскодонку на берег.

- Откуда вы такая прыткая? И как вас по имени? - заинтересовался паренек.

- Тихонова я. Параскева. Для домашних и всех остальных - Паша.

- Тихоновых я хорошо знаю, но там вас не видел.

- Я недавно из Петербурга. Отучилась и приехала. Это вы меня не знаете, а я о вас наслышана: Иван Гаврилович, Иван Гаврилович!..

- Ну вы-то меня величать не станете? – урезонил ее паренек.

- Постараюсь. Иван Гавр... Извините, Ваня. В следующий раз я вам покажу рыбные места, а, впрочем, вы были в степи? - Паша намеренно сменила разговор.

- Нет, некогда. Ещё не успел, хотя три месяца, как в станице.

- Три месяца, а о вас многие знают?

- Работа у меня такая, больным нужен, - ответил он уклончиво и без гордости. - Тиф, дифтерия, коклюш - губят людей. С чахоткой начали понемногу бороться, есть результаты, и есть новые препараты. Не стоит посвящать вас во все это. В степь, так в степь, и, не откладывая надолго. Я за вами завтра зайду. В какое время?

- Люблю закаты и рассветы.

- Условились. Завтра вечером.

И он протянул ей не одну, а обе руки. В его ладони она вложила свои, пухленькие. Сердца их затрепетали, щёки заалели. Тепло рук передало тысячи оттенков чувств: нежность, ласку, доверительность.

Доктор не убирал вытянутые ладони, в которых пылали дорогие пальчики. Паше было необыкновенно приятно сознавать, что её ладошки в надежных мужских. Они стояли молча друг против друга, то ли изучая, то ли передавая сердечные импульсы.

Полнощекая кареглазая казачка в лучах солнца светилась, словно отражение от воды. Легкое ситцевое платье с ярко-желтыми цветами импонировало буйному августовскому цветению. Каштановые волосы заплетены в косу, отброшенную назад.

А во внешности Ивана не было чего-то особенного, выразительного. Небольшая голова с выступающими скулами. Худощав, подтянут. В белой косоворотке навыпуск и темных штанах, закатанных до колен. Небольшие темные глазки-корольки. Но была одна деталь, от которой нельзя было оторвать взгляда, - торчащие в стороны уши, которые более всего привлекали, нежели отталкивали.

Юноша и девушка стояли рядом уже несколько минут, не желая расставаться. Иван чувствовал, что время уходит и ему надо на работу, и что завтра обязательно они встретятся. Неожиданно для Паши он задал вопрос:

- А знаете, как называются цветы, что на вашем платье?

- Какие-то ромашки?.-неуверенно ответила Паша.

- Да нет, это гацания и, дотронувшись до плеча, пальцем обвел вокруг лепестков, отчего по телу девушки побежали волны.

- Эти золотисто-желтые цветы с темными колечками на лепестках открываются только в солнечную погоду. Их родина - Южная Америка. И сегодня они раскрыли свои чашечки на твоем платье от ярких лучей... Он улыбнулся ровными, изумительно белыми зубами.

- Хорошая вы девушка, Паша. Приходите ко мне в лазарет, а меня ждите завтра. Я обязательно буду.

Глава 4

Любовь

Широкая наезженная пыльная дорога вела от добротного дома Тихоновых сначала на подъем метров на триста и, медленно поворачивая влево, шла полого на спуск. Потом снова подъем и после этого поднималась на ровное плато, откуда начинались засеянные поля атамана, казачьих старшин, членов Правления - лучшие земельные участки, которые закреплялись в вечное пользование. Рядовым казакам отводились земли ближе к станице, меньшего размера и не столь удобных. Здесь большую часть территории занимали степные пространства. Разнотравье, среди которого богатырским предводителем выделялся курай.

Иван подошел к Паше и, взяв её ладонь, спросил:

- Разрешите?

Она улыбнулась:

С огромным удовольствием!

И они зашагали рядом. Наконец, поднялись на возвышенную часть равнины, откуда открывался изумительный вид на речку Челбас, медленно уползающую куда-то в синеву камышовых зарослей. Ее зеленое обрамление извивов удивительно напоминало несколько рядков крупной вязи. На необъятных просторах река казалась одновременно и рисунком неуверенной детской руки, столь причудливы были ее берега.

- Ну вот она, наша степь, ничего необычного, - сказала Паша. Они остановились. Иван оглядел кругом. Там осталась станица, а здесь - словно русская душа нараспашку. Щебет, пересвист, трепетанье. Отовсюду лились мелодии. Одна прекраснее другой.

- Музыка, Пашенька! Какая музыка! - воскликнул Иван.

- Боже, какое чудо улавливать эти звуки, видеть эти дивные цветы, что соседствуют друг с другом, мирно уживаясь, не враждуя!

Пахнул ветерок. Травы пригнулись и снова выпрямились. благоуханный аромат вошел в легкие тысячами оттенков пьянящего настоя.

- Таким может быть только вино! - опять воскликнул паренек.

Паша молчала, радовалась, что этому рязанцу, никогда не видавшему степь, здесь было так хорошо.

- Пойдем, Ванечка, - подхватила она его под руку, увлекая дальше, - к кураю пойдем.

Иван не противился, он даже не заметил, каким ласковым именем она назвала его.

- Вот и курай. Паша тронула высокий стебель. Всюду курай, словно древнерусские воины сомкнули свои ряды, так плотно росли толстые стебли. Была пора его буйного цветения. Ещё полмесяца и эти соцветия начали бы сохнуть, а ветер разнес семена, захватывая новые территории.

- Идем, идем! - торопила девушка, боясь упустить мгновение. Паша вела его в глубь зарослей. Он, повинуясь необъяснимому чувству, старался идти впереди нее, ломая хрупкие зеленые стебли. Она ступала по пружинящему ветвистому кураю, словно парила по степи. Чувства полнили душу, передавались Ивану. Вдруг остановилась, не выпуская его руки, нежно подтянула его к себе, приблизила , обдала жаром, прильнула к его губам: «Ваня, я люблю тебя!» Её желание аукнулось в нем, он повторил её слова, крепко сжал в объятиях, машинально сбросил с себя пиджак, и они плавно опустились на мягкие душистые стебли.

Пышная богатая свадьба гремела на всю станицу. Венчали в старом храме, откуда в сопровождении родных и друзей неслись на трех тачанках, украшенных лентами и цветами. Увозили эту красивую пару в новую неведомую жизнь.